Постоянный автор нашего сайта, колумнист Евгений Дубивка, написал цикл-размышление о самом загадочном и болезненном феномене современной России — поиске самоидентификации русского народа. Что же такое “русская душа” и почему принято считать, что наши предки из российской глубинки были чище и гуманнее нас? Наш колумнист попытался дать ответ на этот вопрос во второй части цикла.

Часть Первая.

Часть вторая. Деревенские нравы

Вера в исключительное пуританство наших предков и по сей день воспринимается априорно, тем не менее, уже в летописи, известной под названием “Летописца Переяславля Суздальского”, имеется сообщение о существовании у северян, вятичей и радимичей праздников, для которых была характерна полная свобода межполового общения. Николай Карамзин в “Истории государства Российского”, также отмечал отсутствие целомудрия у древлян: “…молодые люди обоего пола сходились на игрища между селениями: женихи выбирали невест и без всяких обрядов соглашались жить с ними вместе; многоженство было у них в обыкновении”. Даже после Крещения Руси, любвеобильность и вольность нравов были столь распространены и приемлемы, что никого не удивляло наличие 800 наложниц у киевского князя Владимира. Историки до сих пор гадают, от какой из жен был рожден тот или иной ребенок этого правителя.

В период монголо-татарского ига, в интимной связи с бесстрашными воинами Золотой Орды состояло невероятное количество русских женщин. Безусловно, такие отношения в определенной мере повлияли на изменение генофонда нации. Справедливости ради отметим: захватчики относились намного толерантнее к порабощенному населению, нежели местные князья, которых боялись больше, чем самых отъявленных монгольских головорезов. Это только в фильмах и учебниках истории золотоордынцев представляют страшными насильниками и убийцами. В действительности, после полного разгрома Киевской Руси, тонувшей в крови междоусобных княжеских войн, русский народ, кроме периодического сбора дани, особых притеснений от завоевателей не испытывал. Свидетельством этого может служить факт возрождения древнерусского искусства, начавшийся уже во второй половине XIII века.

В средние века некоторых иностранных путешественников и дипломатов, таких как Тэрбервилл, Олеарий, Герберштейн, Маржерет, посетивших Русь, удивило значительное распространение гомосексуальности во всех слоях общества и достаточно терпимое отношение к этому, по сравнению с тем же пристрастием к Зеленому змию. Правдивость наблюдений иностранцев подкрепляется сборником решений Стоглавого собора 1551 года. В “Стоглаве” мы находим интересные главы № 33 “О содомском грехе” и № 36 “О наказании чад своих”, в которых осуждаются некоторые грехи, с указанием как правильно с ними бороться. В особенности это касается муже - и скотоложества. Интересный факт: самым безобидным грехом в документе выступает рукоблудие. Так как последнее было крайне распространено и, в общем-то, считалось вредным для здоровья, то по разным Покаянным книгам, оно наказывалось строгим постом от одного до двух месяцев и многочисленными земными поклонами.

Закрепощение крестьян в России, способствовало полной сексуальной свободе бояр, а потом и дворянства по отношению к своим рабам. Здесь много говорить не надо: стоит почитать хотя бы Николая Лескова, дабы понять, каким моральным и физическим издевательствам подвергались крепостные женщины со стороны рабовладельцев. Захлебывающаяся кровью русская земля переполнена свидетельствами нечеловеческого обращения правящих классов с крепостным населением.

В этом плане особо выделяется время правления русских монархов в период от Екатерины II до Александра I. Помещики, не зная чем себя занять по целым дням, похотливо поглядывали на подрастающих девочек, с тем, чтобы потом лишить их девственности. Рязанский помещик Измайлов содержал целый гарем, куда приводил девушек старше 16-ти лет, и предлагал их всем своим гостям. В случае несогласия обслуживать гостивших дворян, в качестве назидания другим женщинам, помещик сжигал родительские избы не повиновавшихся девушек и сек их беспощадно. А. Н. Плещеев в письме к Дурову называет помещика по фамилии Смирнов, также содержавшего для сексуальных утех у себя в деревне целый дом из крепостных девок. Одну из них, сообщает автор, Смирнов даже изнасиловал на глазах отца и матери. Ради садистской забавы дворяне пороли до беспамятства особо несговорчивых женщин. Ю. Самарин, в заметке о Малороссии, называет одно имение, в котором ежедневно секли от 40 до 60 женщин, включая и беременных “отчего было много несчастных случаев и распространилась падучая болезнь”.

Слишком строптивых женщин и девушек, не желавших ублажать барскую похоть, попросту продавали, зачастую перед тем избив до полусмерти. Вот типичный пример объявления: “Продаются сани, две перины, мерин и тут же девка восемнадцати лет, готовая для услуг в горницах”. Порой, давая отдых рукам, уставшим от взмахов плетей и батогов, владельцы крепостных душ совершенствовались в цинизме: кое-кто из хозяев жизни, потехи ради, скатывал с ледяной горы полностью раздетых девушек, иные, подобно помещику Шестакову, заставляли женщин кормить грудью борзых щенков своей своры. В отдельных губерниях еще даже в начале XIX века, просвещенные господа, разрешая крепостной паре обвенчаться, пользовались правом первой брачной ночи. Приобщение же к мужскому миру какого-нибудь барчука, практически всегда проходило не без помощи дворовой крестьянки, насильно утащенной в укромное место.

Помещикам не уступали в жестокости, а порой и многократно превосходили их в отъявленном садизме, помещицы, наделенные имениями с крепостными душами. Часто практиковалось насильственное сожительство овдовевших либо просто развратных помещиц с крепостными мужского пола. Опять-таки, в случае отказа от интимной связи, допустим, конюха или повара, их могли запросто затравить собаками, либо подвергнуть какой-либо не менее чудовищной пытке.

В истории сохранилось имя княгини Козловской, избивавшей девушек. Другой беспощадной дворянкой была Дарья Николаевна Салтыкова, по прозвищу Салтычиха или “Людоедка”. Эта изуверка своими руками уничтожила до 500 человек, причем, почти исключительно девушек и женщин. Кровожадная помещица обливала на морозе обнаженных крепостных, ошпаривала кипятком и т.д. Поводом для наказания Салтычихой своих крепостных служили малейшие провинности или ослушания с их стороны.

Прославились зверствами и муж с женой Кошкаровы, крупнопоместные помещики, жившие в  первой половине XIX века в Елатомском уезде Тамбовской губернии. Помещицу Кошкарову в народе называли “второй Салтычихой”. Эта женщина любила раздевать донага своих крестьянок и пороть их кнутом или розгами до бесчувственного состояния. Предлогами для истязаний, как и в случае с помещицей Салтыковой, объявлялись разные незначительные упущения по ведению хозяйства. Супруг помещицы – Михаил Кошкаров, был настоящим садистом и отъявленным педофилом. Помещик насиловал не только крепостных баб и девок, но и девочек, начиная с 7–летнего возраста.

Извергов, растлевавших русскую деревню, было немало в каждой губернии. В целом, вряд ли вообще существовали какие-либо сексуальные уничижения и издевательства, не опробованные на телах русских женщин.

Нельзя сказать, что женщины всегда безропотно терпели подобный сексуальный произвол, чинимый над ними крепостниками. Наглядным примером защиты женского достоинства может служить судьба помещика Хитрова, жестоко убитого дворовыми бабами “за вынуждение их к преступной связи”.

Но иногда и сами деревенские женщины были не прочь иметь интимную связь не только с помещиком, но и с любым мужчиной, обладавшим деньгами. Выдающийся ученый и публицист А. Н. Энгельгардт, в одном из своих знаменитых “Писем из деревни”, писал: “Охотники до деревенской клубнички очень хорошо это знают и всегда этим пользуются. Нравы деревенских баб и девок до невероятности просты: деньги, какой-нибудь платок, при известных обстоятельствах, лишь бы только никто не знал, лишь бы шито-крыто, делают все”.

Подкрепляет наблюдения Энгельгардта богатый русский фольклор. В известной песне “Ехал на ярмарку ухарь купец”, пьяный торговец, заехав в первую попавшуюся деревню, созвал всех жителей и, угощая народ бесплатной выпивкой, позвякивает толстым кошельком, выбирая для себя наиболее понравившуюся девицу. По ходу песни одна из девушек вступает с заезжим удалым молодцом в половую связь, в качестве оплаты которой, она возвращается утром в деревню с полным подолом серебра. Подобные отношения можно наблюдать и в песне “Коробейники”, но там, то ли девица не слишком хороша собой, то ли парень не очень богат, потому как оказанные сексуальные услуги оцениваются в один бирюзовый перстенек. Песня “Я по бережку ходила, молода”, передает душевные терзания барышни, решающей, стоит ли принимать подарок от парня и начинать с ним отношения. Из девичьих уст становится известно, что вообще-то, женское сердце к этому юноше не лежит. Наконец мелочная расчетливость побеждает и красна девица поет: “Я подарочек, наверно, приниму! Я молодчика, наверно, полюблю!”

В другом шедевре народного творчества – “Разливалася река”, девушку стремятся посватать разные мужчины, принесшие кто гривну из золота, кто золотую парчу, а некто, проявив прагматичность, явился с пятьюдесятью рублями. Как и следовало ожидать, алчность красавицы возобладала – она дает свое согласие самому, на ее взгляд, достойному претенденту и 50 рублей перекочевывают в женский карман. А вот другой девице из песни “Что цвели-то, цвели – цвели в поле цветики”, сильно не повезло: подлый парень, утолив похотливые желания, отнял у глуповатой барышни подаренный ей ранее шелковый платок, вместе с золотым колечком, и был таков.

Несмотря на вышеизложенное, проституция как явление, по мнению практически всех этнографов, в русской деревне отсутствовала. Вообще, вопрос добрачных и внебрачных отношений в деревне времен царской России, имел особое значение. Утрата девственности в условиях патриархального уклада жизни сулила провинившейся девушке целую гору проблем. Общеизвестный факт: уличенную женихом невесту, били палками по ногам, раздевали донага, обмазывали дегтем и обваливали в перьях, и в таком виде, на привязи, водили по деревне, затем, как правило, изгоняя из нее навсегда. Подобная участь – с применением телесных наказаний – ожидала и забеременевшую до брака девушку. Вывешивание простыней после первой брачной ночи и унижающие человеческое достоинство истязания, являлись отнюдь не поборничеством высокой морали, а убедительно доказывали бездушно-товарное отношение к женщине, ничем не отличавшееся от осмотра зубов лошади, покупаемой на ярмарке.

Среди прочего, невозможность девушками распоряжаться собственным телом до замужества, было продиктовано слепой крестьянской верой в телегонию. Так до конца и не изживший себя предрассудок (до сих пор распространенный среди некоторых собаководов и священников РПЦ), заключался в убежденности влияния первого сексуального партнера для женской особи на наследственных признаках потомства последней. Церковью этот аргумент выдвигался в пользу сохранения целомудрия до замужества. При всем при том существовали двойные стандарты морали для девушек и парней. По уверению известного ученого И. С. Кона, опиравшегося на обширный этнографический материал исследований данного вопроса, не менее половины юношей до брака имели половые контакты с противоположным полом.

И в то же время в некоторых губерниях добрачные связи не так сильно порицались деревенской общественностью. Для девушки аморальной считалась только связь с парнем из другой деревни. Одинокая женщина с ребенком имела больше шансов выйти замуж, т.к. ребенок был доказательством плодности, а это много значило; также не особо приветствовались девушки, уклонявшиеся от внимания парней и отказывавшиеся принимать участие в хороводах, гуляниях и прочих молодежных мероприятиях. А таковых, благо хватало: достаточно вспомнить о “гасках”. По вечерам, юноши и девушки собирались в какой-нибудь пустой или заранее снятой избе, где общались, шутили и пели. Но в определенный момент молодые люди гасили лучину и вступали между собой в интимные отношения. Затем лучина снова зажигалась, и продолжались посиделки. Обычно до утра лучину тушили не по одному разу. В Малороссии существовал обычай “досвиток” или “подночевывания”, когда один или несколько парней, проводили с девушкой всю ночь.

Своеобразными были и авторитарно-патриархальные внутрисемейные отношения. Избиение мужем жены повсеместно считалось адекватно-воспитательным явлением, да и сами женщины видели в этом доказательство супружеской любви: “Раз бьет, значит любит”. Скотоподобное отношение к женщине, которая была нужна, во-первых, для изнуряющего физического труда и, во-вторых, рассматривалась как инкубатор детей – вот квинтэссенция печальной женской доли в дореволюционной России. Кстати, типичная многодетность в обычной крестьянской семье обуславливалась отнюдь не переизбытком родительских чувств – детский труд был крайне востребован в сельском хозяйстве. Высокая детская смертность никого не беспокоила. К смерти родного ребенка никто не относился с глубокой печалью, потому что знали – надо будет – женщина родит еще и еще детей. В случае смерти чада, обыкновенно говорили: “Бог дал – бог взял”.

Стоит упомянуть и о наиболее отвратительной практике в патриархальной русской семье, называемой “Снохачеством”, иными словами, половым сожительством свекра со снохой. Эта уродливая форма взаимоотношений реализовалась на принудительных, а порой и на добровольных началах, когда законный супруг не только уходил на заработки в город или был в армии, но и находился дома.

Во многом на нравственное состояние русского народа проливает свет уникальный сборник А. Н. Афанасьева (1826-1871) “Русские заветные сказки”. Пожалуй, более очевидного свидетельства о невероятной пошлости и грязном натурализме жизни русских крестьян, в культурном пласте тысячелетней русской истории не существует. Разве что в качестве иллюстраций к этим сексуально необузданным и извращенным сказкам, можно посмотреть немногочисленные дошедшие до наших дней народные лубки.

Многие пережитки первобытных форм отношений полов в обычаях жителей русской деревни сохранялись вплоть до 20-х гг. XX века. Отголоски этих пережитков наблюдались еще даже в конце минувшего столетия. В некоторых деревнях образца 80-90-х гг., парень, уходя в армию, оставлял свою невесту на попечительство младшему брату. Тот присматривал за девушкой, чтобы она не изменяла старшему брату, а за выполнение роли “телохранителя”, ему предоставлялось право пользования охраняемой. Это не считалось зазорным: брат, младше на 3-7 лет ни в коем случае не рассматривался в качестве конкурента. Также, некоторые мальчики-подростки, у которых были старшие братья, лишались девственности с их девушками. К тому же, инициатором в таких случаях выступал старший брат, конечно, если девушка ничего против этого не имела. Практиковался в деревне и групповой секс по обоюдному согласию с одной девушкой: если сие развлечение заканчивалось беременностью, то отцом ребенка признавался тот, кто участвовал в этом последним.

Развал СССР, ликвидация колхозов и отсутствие работы в селе, способствовали усилению алкоголизации и без того, вечно пьяной деревни. Вместе с этим, началось невиданное до того употребление легких наркотиков, преимущественно конопли, использовавшейся ранее исключительно в текстильной промышленности, и почти одновременно получила распространение инъекционная наркомания с кустарным приготовлением низкокачественных наркотиков. Это привело к полнейшему и окончательному уничтожению человеческого облика русской деревни.

Итак, раз уж лоно нравственности не гнездилось в деревне и в ней – что вполне естественно – не оказалось загадочной русской души, в таком случае, может быть стоит поискать ее в городе? Но об этом мы поговорим в следующей части этого цикла, которая будет опубликована традиционно через неделю.

Продолжение цикла:

Часть Третья.

Часть Четвертая.

Часть Пятая.

Часть Шестая.

Заключительная часть.